Касли

Родившаяся в чугуне скульптура, как только с нее снимают песчаные одежды формы и обжигают, уходит от формовщика к чеканщику.

Пока это только еще чугунный остов, лишенный многообразия жизни. Но вот к нему прикасается чеканщик, и постепенно на глазах совершается чудо: мертвый металл оживает, дышит, движется, смотрит. Как-то не сразу даже и замечаешь, когда это происходит: с первым ли ударом чекана, или тогда, когда мастеру остается нанести только последнюю, едва приметную точку.

Чеканка — важнейший этап в механической обработке изделий. У мастера-чеканщика большое количество чека*нов—специальных инструментов для чеканки, причем каждый из них имеет специальное назначение. Один чекан употребляется для чеканки глаз, другой для чеканки волос и т. д. и т. п. Каким мастерством надо обладать, чтобы безукоризненно владеть этой своеобразной клавиатурой, как хорошо надо было знать анатомию, основные законы скульптуры, чтобы самостоятельно устранять все недостатки на поверхности чугунной отливки!

Работа каслинского чеканщика — это искусство настоящего художника.

Касли знали и знают немало выдающихся мастеров чеканки — подлинных виртуозов своего дела. Широко известны имена Н. Вихляева,

Д. Широкова, М. Глухова, М. Ахлюстина, П. Малышкина, П. Козлова и других чеканщиков. Их искусство сродни тонкому искусству терпеливого ювелира или гравера, работающего отточенной стальной иглой.

В руках художника-каслинца чекан становится живым инструментом, так же остро и точно чувствующим форму, как и пальцы скульптора. Чеканщики внимательно относятся ко всем особенностям моделей, творческому почерку их авторов, стремятся сохранить его в чугунных отливках. Старый чеканщик М. О. Глухов рассказывал: «Москвичи послали модель скульптора Андреева «Пишущий Ленин». Скульптор не успел довести работу до конца. Только в пластилине сделал… Ясно, что при чеканке моделей мы сохраняли каждую черточку скульптора, даже если она замыслу противоречила. Нельзя иначе: последняя работа мастера. Надо сохранить потомству ее в натуральном виде».

М. О. Глухов ошибался, определяя причины эскизной незавершенности скульптуры Н. Андреева, но для нас важно подчеркнуть последние строки его рассказа, раскрывающие вдумчивый подход к передаче пластического языка оригинала.

Но дело не только в техническом совершенстве и виртуозности каслинской чеканки. Она имеет и определенную целеустремленность, призванную полнее и глубже охарактеризовать произведение скульптора. Достаточно взглянуть, как подчеркнута злобность и хитрость Мефистофеля, алчность гоголевского Плюшкина, усталость крестьянина-пахаря, чтобы убедиться в сказанном.

Каслинская чеканка, однако, никогда не превращается в самоцель.

«Мы — практики-натуристы,— говорил М. О. Глухов,— мы берем с натуры, а не из головы. Значит, природу мы не искажаем. Вот, например, лошадь. Одно дело — лошадь породистая, выездная, скаковая или беговая. Другое дело — лошадь простая, рабочая, крестьянская. Это дело скульптора — выразить ту или другую свою мысль. Но отделка мелочи — это дело чеканщика. Если лошадь породистая, беговая, то ее чистят, приглаживают. Шерсть у нее гладкая — волосок к волоску правильно лежит. Но даже у такой лошади в паху, например, шерсть не такая, как на спине. В паху шерсть вихорками. Или щетки возле копыт. Волос на щетке жесткий, длинный. Надо сделать его. Это дело чеканщика. А у лошади ломовой, рабочей, крестьянской шерсть негладко лежит, а у которой лохматится,, у которой прядками. Вот мы чеканим модель лошади крестьянской. Тогда мы выходим из мастерской, остановим коновозчика. Рассмотрим, как, какими прядками лежит шерсть у лошади, и уже только тогда идем чеканить модель».

В нанесенных с безошибочной точностью то четко-прямых, то извилисто-узорных ударах чекана своеобразно отразился мир уральской природы. Глаз народного художника заметил, что в нем прекрасно и гармонично не только общее, целое, но и отдельное, частное, в котором много неповторимого изящества, большой красоты, выраженной в малом.

Но чугунная каслинская скульптура, хотя и оживленная искусными руками мастера чеканщика, все еще по-настоящему не готова, не завершена: она имеет некрасивый серый цвет.

Большого искусства требует работа формовщика. С нее, собственно, и начинается жизнь каслинской скульптуры.

Мастер-формовщик должен иметь прежде всего опоку, в которой формуется изделие. Опока — это в большинстве случаев металлический ящик без крышки и дна. Форму для сложного художественного произведения собирают из нескольких опок. Сложная форма бюстов, статуэток и др. требует сложной кусковой формовки. Поверхность модели художественного произведения делят на определенные части и затем, как говорят, «навивают» форму. Эти кусочки форм потом осторожно снимают и просушивают в печи. Из них,, тщательно подбирая один к другому, формовщик собирает цельную законченную форму.

Сложность формовки художественных произведений, имеющих самую разнообразную поверхность, заключается главным образом в делении этой поверхности на части. Наименьшее число кусков формы дает впоследствии меньшее количество швов на поверхности отливки, а отсюда — лучшее ее качество, меньший срок механической обработки.

Среди многочисленных чугунных скульптур, выпущенных Каслями, имеется немало таких, которые представляют собою сложные многофигурные композиции. Их отливают по частям — фигурам, которые потом собираются в группы.

Высокую оценку каслинским формовщикам и литейщикам дал великий русский ученый Д. И. Менделеев:

«Искусство формовщиков и литейщиков особенно выказалось на мелких брелоках к часам и на часовой цепочке. На ней не только каждое звено формовано и отлито отдельно так, что гибкая цепь образуется рядом друг в друга продетых колец, но и по концам крючок и колечко свободно вращаются в чугунном — прямоотлитом (с присыпкою угля) — охвате без всякой обточки или опалки».

Каслинское литье настолько тонко по своей формовке, с таким подкупающим совершенством передан в нем самый замысловатый узор, что теряешь порой представление о том, что это сделано из чугуна.

Как высоко должно было быть умение мастера, чтобы заставить грубый чугун плавиться, как ласковый медовосолнечный воск! Уже в самом этом превращении материала — поэзия упорного труда, богатство многолетнего опыта, мастерство, превратившееся в высокое искусство. Да, труд формовщика — это не механическая работа, а подлинное искусство, требующее большого мастерства и художественного вкуса. Мастер-формовщик должен обладать хорошо развитым чувством пластического, суметь чутко воспринять все особенности художественной формы скульптурного произведения, добиться того, чтобы оно сохранило в чугуне всю свою выразительность. Стремясь с наибольшей точностью и тонкостью отформовать модель, мастер проникал в замысел ваятеля-автора, становился своеобразным его соавтором. Во время работы над художественным произведением мастера-формовщики переживали настоящий процесс творчества: их увлекала задача воспроизведения предмета искусства, в их сердцах просыпалось чувство художника.